Старухи
* * *
Старухи живут этажом выше. Одна из них
слепа. Вторая – сварлива.
Несколько месяцев назад сын слепой старухи, тоже отнюдь не мальчик,
тихо преставился через птичью болезнь, оставив матери своего старого
пса и свою старуху-жену, теперь – старуху-вдову. Впрочем, обе они
– вдовы.
Младшая старуха не жалует пса, и пес платит ей тем же. На прогулках
он уходит от нее. Младшая старуха приходит домой злая, хлопает дверями,
в сердцах швыряет поводок. Тогда старшая старуха медленно одевается
и, под брань младшей, бредет искать своего пса. «Знаешь, сколько денег
потратили, пока его кормили», - доверительно говорит она мне, пока
мы бродим вместе темным двором в надежде найти пропавшего. В углах
ее белесо-голубых глаз блестят светлые дорожки. Не денег же в самом
деле… «Тринадцать лет у нас жил. Хоть бы кто добрый его подобрал».
Но и это – не правда. Правда длится несколько мгновений, когда рыжий
паршивец беззвучно выныривает из-за машин и неловко трусит к нам,
всем своим видом говоря: «ну, дурак я, дурак, виноват…», - потом застывает
стеснительно, увидев меня, и я поспешно ухожу. А пес кидается к своей
старухе, отчаянно вертя задницей.
Собственно – все.
Завтра эти трое будут сидеть на балконе и смотреть на двор одинаково
прозрачными глазами. И может, спустя неделю или две, когда псу захочется
ласки, а старухам – страстей и печалей, все повторится. Старухи
– запредельные существа.
* * *
Бабушка Валентина Федоровна в
нашей семье считалась женщиной с тяжелым характером и еще целой кучей
всевозможных недостатков. Начать хотя бы с того, что в трехкомнатной
хрущевке, где мы жили вшестером, она занимала отдельную комнату. Остальной
букет оставлю за кадром, бабушка качественно умела попортить жизнь
всем, кому она хотела ее попортить. Прочее время она мирно полеживала
на огромной кровати – такой металлической, с шишечками, огромным полосатым
матрасом и кучей накидок, украшенных вышивкой ришелье – и читала газеты.
Зачем газеты? А кто ж ее знает, бабушка своим мнением никогда и ни
с кем не делилась. Не знаю, что так сильно повлияло на нее, то ли
скучная роль средней сестры – старшая у них слыла умной, а младшая,
однозначно, любимой, то ли финт, выкинутый дедушкой, из-за которого
бабушка вдруг из невесты будущего юнкерофицера оказалась женой красного
командира, но вот сейчас, уже много лет спустя, я думаю, ей просто
очень хотелось, чтобы все в этой жизни, наконец, от нее отстали.
Похоронили ее на южном кладбище. Где точно, я не знала, честно говоря,
мне было все равно – бабушка и после смерти еще много лет снилась
мне исключительно в кошмарах. Однако после смерти мамы я решила, что
за бабушкиной могилой все же надо поухаживать – и благополучно этой
могилы не нашла. Ни там, где ей полагалось покоится по документам,
нигде вокруг. Мы честно прочесывали весь участок в течение трех лет
(не каждый день, конечно, не держите за маньяков), но потом у меня
самой в жизни началась недобрая полоса, и мне стало уже абсолютно
не до бабушки. Я ей как-то примерно так честно и сказала, бабушка
не замедлила присниться, и ответила, на удивление, что ее это абсолютно
не колышет, и что ей и так хорошо.
С тех пор прошло еще лет семь. И вот аккурат прошлой осенью посетила
меня мысль о том, что карму, все-таки, время от времени надо протирать
тряпочкой. И мы наняли строгого и вежливого кладбищенского мальчика,
чтобы он отыскал нам могилу нашей бабушки. Надо ли говорить, что у
мальчика ничего не вышло. Мальчик направил нас в кладбищенский архив,
где нас изрядно огорошили. Сперва выяснилось, что, согласно записям
в архиве, бабушка лежит совсем в другом месте, но потом, при построении
плана захоронений, оказалось, что на том месте, где полагалось лежать
бабушке, лежит и вовсе кто-то другой, хотя и это не наверняка, а бабушка,
не исключено, что лежит где-то вот тут по соседству. И вообще, если
мы вдруг найдем, где лежит наша бабушка, будет очень неплохо, чтобы
мы перезвонили в архив, и сообщили им точные сведения. Из архива я
ушла совершенно изумленная, со схемой, на которой вопросов было больше,
чем ответов, и с твердым убеждением, что характер бабушки со временем
совершенно не изменился.
Наконец на днях мы опять поехали на Южное. И, едва свернув с дорожки,
немедленно нашли бабушкину могилу – ровно там, где ей и полагалось
быть в соответствии с записями, которые хранились у нас дома. На этой
могиле никого не было уже почти 15 лет. После всех страстей я была
уверена, что найдем мы, в лучшем случае, холмик с бетонными развалинами,
но могила была в полном порядке – ограда, памятник, прочие мелкие
детали. Пришедший с нами кладбищенский мальчик озадаченно почесал
в затылке и пошел корчевать кусты, которые за пятнадцать лет понаросли
вокруг. А мы помолились и поехали домой.
Вот, удивительно – в детстве я ее боялась и временами ненавидела,
а теперь даже уже почти готова восхищаться. Надо же так долго и так
непринужденно заставлять мир вертеться вокруг себя.
* * *
Подходит ко мне где-то по середине дороги
от матмеха к платформе «Университет». На ней глухая черная кофта с
белыми цветочками и черная же длинная плиссированная юбка. Еще бы
платочек, и ее можно было принять за местную матушку, но на голове
– прическа, вполне достойная пожилой леди. Подходит и, махнув рукой
в сторону проехавшей мимо машины, сразу начинает говорить. «Хорошо,
что здесь охрана ездит. А то было бы страшно ходить. Вот кто-нибудь
сумку схватит и выдернет из рук». Вокруг нас на сотни метров нет ни
одной живой души. А машина с гипотетическими охранниками уехала настолько
быстро, что случись поблизости злоумышленник – красоваться ему с похищенной
сумкой абсолютно безнаказанно. «Пускай выдергивает», - вяло говорю
я, вовсе не потому, что хочу кого-то позлить, а потому здешняя золотая
и зеленая благодать очень мешает мыслям о плохих парнях и способах
борьбы с ними. «Так, я ведь не догоню», - сокрушается она. «И я не
догоню», - философски соглашаюсь я, и этим, кажется, уравниваю наши
с ней шансы на выживание, а, значит, со мной можно продолжить беседу.
«Вот сколько здесь валерианы-то у вас растет, - сообщает она, - не
то, что у нас. И в лес ходить не надо. Я раз набрала и пришла домой,
а у дома – лавочка, там люди сидят. Я села, а тут кошка подошла –
уж как она вертелась, как ползала. И что кошки от валерианы так с
ума сходят?» «Ну, - говорю я, - это как люди от наркотиков». И понимаю,
что лучше бы я этого не говорила, потому что, судя по выражению ее
лица, ни одна кошка в ближайшем ее окружении не получит больше из
ее рук ни капли валерианки. Да как бы она и сама не перестала ее пить.
«Вернее, как от алкоголя», - пытаюсь я хоть немного подретушировать
сказанное. Хотя, конечно, хрен редьки… «Ах, да, - вдруг успокаивается
она, - это у молодых наркотики, алкоголь. Вот я тут одну девушку просила
– напечатай мне пять страничек на компьютере. И телефон ей свой оставила.
А она не звонит – уже десять дней прошло. Ну, как так можно. Это вы
– молодые – такие. Я не понимаю, вот как вы – молодые – так можете».
Мне сорок два и я не пользуюсь кремом от морщин. Впрочем, я ношу легкомысленную
маечку в полоску и безразмерные белые штаны. Но такое сейчас кто только
не носит. А еще, я брожу, где попало и безмятежно пялюсь по сторонам.
Хорошо, я принимаю мысль о том, что я юна и безответственна – кажется,
именно это мне пытаются сказать. «Ведь если кому пообещаешь, надо
сразу делать. Вот как мне мама говорила: «Делай, что обещала, а то
Бог на тебя с неба строго посмотрит». Я то думала, эта девушка про
меня забыла уже, а она экзамен сдавала. А разве трудно пять страничек
напечатать, некоторые и по сто двадцать печатают, верно же? Ну, теперь-то
я ее адрес знаю», Я мысленно содрогаюсь за бедную незнакомую мне девушку,
но тут на дороге перед нами возникают две бродячие псинки, и мысль
моей собеседницы резво устремляется в другое русло. «Ай, собаки, как
я собак боюсь». Почему-то я в этом совсем не сомневаюсь. «Вот я все
хочу себе электрошокер купить. Такой, чтобы собаки не нападали. Я
видела – от него искры-то как летят. Только он дорогой очень. От него
у собаки сразу клиническая смерть делается на пол часа. (Роняю челюсть
на грудь) А у нашего супермаркета продавщица не дорогие продает, всего
за четыреста рублей, так они на собак не действуют. И зачем только
продает?» Ох да, с хорошим электрошокером картина мира будет уже не
так трагична. И это глухое черное платье – теперь я понимаю – ведь
от солнца тоже могут быть всякие проблемы и неприятности. И, чес слово,
мне стыдно ломать брешь в ее защите, вносить хаос и дисгармонию в
ее такую беспомощную жизнь, но я не верю, что на ее пути когда-нибудь
встретится действительно агрессивная собака, а какую-нибудь лопоухую
дурочку, которая ненароком к ней подойдет, заранее жаль. Поэтому я
говорю: «Электрошокер – штука опасная. По нему ток может в другую
сторону пойти. Прямо на вас». Она сразу становится очень несчастной,
она шарахается от меня и устремляется к платформе, благо мы уже дошли.
А я ухожу в эту страшную, огромную и почти безлюдную, полную косарей,
склонных к эксгибиционизму, и маньяков-кузнечиков луговину за платформой
– собирать полевую мяту.
Так и слышу голосок где-то в дурной бесконечности: «Вот какая девушка
странная. И двух слов мне не сказала, только глупости всякие. Ну,
разве так можно?»
Ее Бог строго смотрит на меня.
* * *
Питер, ближе к вечеру, мелкий моросящий
дождь. По дорожке вдоль домов прогуливаются три молодых мамаши. При
нынешнем конструктивизме детских товаров дождь им совершенно нипочем
- три сидячих коляски похожи на три прозрачных домика на колесах,
сами мамашки тоже в прозрачных плащах да еще и под цветными зонтиками.
На свежем ветерке все это колышется и развевается совершенно прекрасно.
По дорожке сбоку идет бабушка, собирающая по кустам бутылки. Увидев
мамашек всплескивает руками:
- Ну, прям как цыганский табор ходят
