Гостилицы
***
Вечером уже субботы, употребив все пиво,
проводив бывшего мужа кумы и распихав детей по койкам, побрели куда-то
по мокрой гостилицкой траве в гостилицком же сумеречном тумане. Под
тем самым оранжево-сизо-зеленым небом, которое не жизнерадостно, согласно
новой режиссерской концепции, и потому подлежит замене на небеса приятного
синего цвета. Сперва в парк, потому что так всегда получается – он
на дороге – не обходить же. В полном безветрии, в каплях воды вся,
трава стояла высотой до плеч – сурепка и купырь, белые зонтики и желтые
кисти, местами разбавлено синей геранью, прозрачными одуваньчиковыми
шарами. Посмеялись беседе в маршрутке: «Там есть поляна с дикими люпинами»,
«Угу, и домашними вервольфами». Третьего Поттера смотрели, конечно,
ага, - понравилось. Про ерунду вообще говорить хорошо и цитатками
поплевывать. В развалинах потемкинского дворца юные пейзане бурлили
и пьянствовали – по поводу белых ночей. В парке тоже – костры, гитарки:
«Мальчик Андрюшка, нет те облегченья: звездочки в зубах у нее, пепел
на плече у нее…» Деревья стояли в белой ночи или люди – ничего не
разберешь в зелени, и те и другие – обнимаются, целуются, наверное.
Вдоль тропы уже и дикого лука не найти – утонул в разнотравье. Встретили
пацанов, пацаны горланили реп, ничего так, слаженно, с ними посочиняли
реп, попрыгали по тропинке. Потом пошли к прудам. Над прудами – плеск
и тихий рокот, родники истекают водой, много родников, много воды
– надолбила канавок в земле и стрекочет над камешками. Там еще водопад,
а вокруг него – дремучие заросли лунника. Лунник светлый, почти белый,
но все же сиреневый – самую чуточку – и светится в сумраке, и под
склоном среди ольхи в овраге плывут бледные облака лунника. Он пахнет
впрямь, словно старые духи, еще фабрики «Северное сияние», но, конечно,
хорошие духи. Дорогие. Сорвали по кисти и снова пошли еще. За прудом
нашли тропинку-лесенку, из истлевших бревен и просевших досок, а между
досками – темнота и трава. Это когда уже было, решили, что имя собственное
некоей личности вполне может выступать обозначением того явления,
в котором эта личность участвовала. (О!) Например, Гейдельбориус –
не только немецкий рыцарь, это ежели какой романтичный мужик затеет
со странной дамой всякие разговоры разговаривать, вот тут-то и настанет
ему окончательный и бесповоротный гейдельбориус. А лесенка – это было
полное тихиро, если бы еще по ней спускаться, а не подниматься. Над
лесенкой была лавка и колодец – яма без сруба, черное окно в земле,
за ямой – деревня. В деревне по пустым улицам ходили кошки: полосатые,
пятнистые, гладкие, пушистые, сигали через изгороди, в палисадниках
сидели под кустами пионов, вскакивали на поленницы, парами ходили
и по одиночке. Косились на нас мерцающими очами, помалкивали. И еще
из одного дома на всю пустую округу печальный голос вещал об итогах
футбольного матча. Лунник все не вял, а должен был уже. Нашли еще
белые цветы, тоже крестоцветные, но не вспомнили, как называются.
В луговине после деревни звенел одинокий кузнечик – сирота, голосишко
в ночи. «Середина лета, что ли?» - запечалилась кума. «Начало»,- возразила
я. «Кузнечики стрекочут к середине, тут такие хоры». «Это когда много,
а один, как в книжке «Слушайте песню перьев», помнишь: «Кузнечик зовет
лето». Потом шли в яблоневом саду, шли по тоннелю из яблоневых деревьев
и ветки поднимали от земли, спереди белело пятнышко света, сзади тоже.
Хотели уже пойти домой. Но нашли тлеющий костер, сели у него и смотрели,
как на ветру растут язычки огня. Говорили о всяком, теперь вряд ли
вспомнится. Говорили, пока по углям не побежали алые змейки. Потом
уже, когда вышли обратно к дому, пришел ветер, по самое небо полный
запаха мокрой травы. Захлестнул и долго налетал порывами, дразнил,
никак не хотел отпускать.
***
Дорога на Гостилицы блестит от воды,
и серые триффиды в придорожных канавах тянут корявые руки к ситу истоньшавшего
неба, откуда бы еще осенью столько дождя – конечно, там наверху все
прохудилось, и на зиму глядя латать не станут. День какой-то слегка
лошадиный – по радио Макаревич сетует о том, что не сам выбирал себе
коня, а потом сразу Газманов пеняет есаулу, что тот коня своего бросил.
Хочется, чтобы теперь спели про коня, который должен идти на север,
однако – не поют, не поют … не радиохит-с…
Маршрутка притормаживает у дорожного указателя, который раньше как-то
не попадался на глаза. Деревня «Синигейка». Вот где в пору всплакнуть
о собственной испорченности, но – смешно…
Квартира кумы благоухает скипидаром, сама кума срочно ваяет в подарок
хозяину дома картину маслом – осеннее побережье, жухлая трава над
холодным песком, а у кромки лежит в дюпель пяная русалка и тоскливо
жмется рядом с ней приблудная сука. Это потому что в душе тоже осень,
картина на редкость хороша.
Гость хозяина дома – морячок, только сегодня сошедший на берег. Варит
офигительный плов и напивается от жажды изменить мир к лучшему до полного положения риз. «Девчонки! – говорит он, - Вот как вы думаете, в чем смысл
жизни?» «Я не думаю», - честно отвечаю я. «А я не знаю», - еще честнее
говорит кума. «Какие вы сложные люди – художники, - сокрушается морячок,
- ни о чем простом с вами и поговорить нельзя».
Распиваем остатки глинтвейна над телом утомленного сушей морячка.
Отъезд домой все же происходит, хотя и стоит изрядных мук. Зато как
прибывает родни – ведь люди, почти час ожидавшие маршрутку в ночи,
под дождем, на одном из пустынных шоссе неоглядной России – уже почти
родственники, а шофер, согласившийся свернуть с маршрута и развести
всех по соседним деревням – вообще всихный дядьку, дифирамбы ему бесконечны.
Последнюю меня ласково высаживает он у заветного перекрестка Петергофского
шоссе и улицы Пограничника Гарькавого. По радио поют про судьбу, которая
не умеет обращаться с огнестрельным оружием… и слава Богу…
